Отправлено: 27.09.25 18:56. Заголовок: Автор King21044. Стась - У самого серого моря

Стась

Автор King21044.


У самого серого моря

Часть 1

Море здесь было совсем другое — темное, грязное, шумное, словно вечно чем-то недовольное. Оно не ласкало берег, не белело барашками, не манило прохладой и свежестью, только нервно билось о бетонные пирсы, как запертая в тесной банке рыбина. Даже в ясную погоду горизонта было не видно, всё терялось в каком-то мутноватом мареве. И пахло от моря нехорошо, портом — кораблями, мазутом, гарью, тиной.

К воде было не подойти, город здесь кончался не пляжем или хотя бы берегом, а забором, за которым на сотни метров маячили жёлтые портовые краны, ржавые суда, штабеля разноцветных морских контейнеров (в основном зеленых и коричневых), а волны рябили где-то далеко за всем этим добром.
Словом, фигня была, а не море.

Стась бегал сюда по привычке, будто к старому другу, как бегал к морю каждый раз дома — и с горем, и с радостью, и просто так — пообщаться. Только здесь это было зря: море было не то. Не работало. Не помогало.
Краны рычали и гремели, скрежетали по рельсам вагоны, таская ровной шеренгой портовые грузы, кто-то командовал по громкой связи, гудели корабли, что-то грохотало. Из знакомого были только крики чаек и ветер — если закрыть глаза, словно слушаешь ми́нимал техно с тоскливым саундом. Под стать настроению, в общем-то.
Стасю было плохо. В этом было виновато не местное море и не порт, а, наверное, обстоятельства — так сказал бы отец.

В горле застрял горький комок, и никак его было не протолкнуть. На глаза то и дело набегали горячие слезы, хоть Стась и приказал себе «Не реви!», но глаза не слушались. Сердце после ремня болело даже сильнее, чем задница. Нет, не сердце, конечно, — сердце у Стася ещё ни разу не болело, — но в груди жгло, словно пластырь отрывали — медленно-медленно, мучительно. Там горело и саднило так сильно, что ушибленная ремнем задница скромно молчала, только садиться на твердые лавочки отказывалась.

Стась всегда думал, что если родные живы, то остальное ерунда. Как бы жизнь не менялась, а дальше будет только интереснее. Новый город? Отлично! Новая школа? Ещё лучше, не очень-то он и старую любил. Давние друзья будут далеко? Так ведь новые появятся! Не беда, живи себе да радуйся. Может быть, он так думал, потому что и не было ни разу беды? И не менялась раньше жизнь так круто?

И вот теперь оказалось, что город никак не хочет принять Стася, никак не признает его своим. И друзья новые не заводятся, а старые остались бесконечно далеко. И море здесь другое — неправильное. И черт бы с ней, с квартирой, и черт бы с ним с переездом, нормально ведь жили, всё было хорошо! И вдруг разом всё сломалось. Что-то важное, где-то внутри семьи, да такое, что не починишь — раз до порки дошло, раз отец посмел с ним вот так — ремнем, да ещё всерьез, сурово, как будто зло вымещал.

Ветер поднимался — холодный, какой-то не летний, непривычный. Стась поднял воротник на куртке, поежился. В левом кармане нашлась поломанная сигарета. Он пошарил по другим, но спичек не было — да и откуда им взяться, и сигареты быть не должно, он ведь не курит — это так, из любопытства.
Порт рассматривать надоело, и Стась пошел от него прочь по тем же узким улицам, которые одни в этом новом городе и были ему знакомы.

Наверняка, — думал он, — где-то должна быть набережная — и пирсы, и берег, и, может быть, даже пляж. Разве можно жить рядом с морем и не видеть моря? Разве так бывает? Конечно, нет. Но искать было некогда: сперва не пускала гулять суматоха переезда, в которую Стася настойчиво втянули родители — словно без него было не решить, куда в новой квартире ставить шкаф, куда холодильник, а на какой полке в серванте должен стоять бабушкин сервиз.

Потом надо было записываться в новую школу — идти знакомиться с директором и училкой, проходить зачем-то в поликлинике врачей, делать чертовы прививки, оформлять какие-то бумажки и карточки, стоять в очередях, заполнять тесты… Нет тоскливей занятия, чем в каникулы, которые едва начались, заниматься такими делами. А потом мама, будто нарочно, решила, что к школе нужно всё купить именно сейчас — тетрадки, ручки, рюкзак, штаны, рубашки, майки, носки, трусы… Стась взвыл.

От всей этой возни мутило, от бардака и новой, неуютной квартиры тошнило, от показной родительской деловитости, из-под которой то и дело выглядывали растерянность и стыд, было противно.
Стася бесила фальшивая радость от переезда, которую мама с папой кидали друг другу, будто дешевую игрушку, купленную, чтобы отвлечь внимание. Раздражение в нем копилось-копилось и наконец прорвало.

С чего тогда, за обедом, все началось, сейчас было даже не вспомнить. Кажется, бабушка опять сказала что-то невпопад, отец в ответ съязвил, мама на него рявкнула и пошло-поехало. На новом месте всё развалилось: все проблемы, которые раньше они с родителями умели как-то решать без скандалов, все острые углы, которые знали, как обходить, теперь оказывались препятствием непреодолимым. Мама раздражалась, словно только и ждала повода высказать упреки и отцу, и Стасю. Папа ходил нервный, дерганый, тоже сполоборота заводился. А Стась… Много ли надо подростку в тринадцать лет, у которого мир рушится?

Что он тогда сказал, что на это ответили папа с мамой, уже и неважно. Прорвало плотину, и полились слова, которых лучше бы не говорить, упрёки, которых не надо бы высказывать, обвинения, обиды… Скандал вспыхнул как шутиха, и впервые центром скандала оказался он, Стась.

Наверное, не стоило тогда кричать, не стоило ругаться, да что теперь — разве теперь важно.
Мама дала пощечину — и этого одного с лихвой хватило бы, чтобы из дома уйти, но отец поймал за шкирку, поволок в спальню, а там…

Стась после порки разревелся — и от страха, и от боли, и от обиды, и теперь было за свои слезы ужасно стыдно — не заслуживал их отец.
Надо было молчать, как бы ни было больно — стерпеть, а в ответ сказать что-нибудь ядовитое, что-нибудь такое, чтобы тот сразу понял: сожжены мосты, разбил ты, папа, человеку душу своими руками, про́пасть теперь между нами, ров широкий с крокодилами. Нет, не так. Лучше было ударить в ответ! Дать, например, пощечину! Или ремень этого поганый выхватить и отцу самому им по заднице! Чтобы знал, чтоб почувствовал!

Стась сам не заметил, как смахивая со щек горячие слезы, дошел до магазина.
Всё в этом городе было странное и непривычное, но страньше всего были люди: совсем они не были похожи на тех, что остались дома. Эти мало улыбались и почти не смеялись, не хотели шутить и не понимали шуток. Одевались мрачно и как-то слишком серьезно, будто каждый раз на похороны. По улицам ходили с такими суровыми лицами, будто дел было по горло. Нет, ни море, ни город, ни люди Стасю не нравились.

В маленьком магазинчике было тесно. Товар валился с полок, народ толкал друг дружку тележками и локтями, извинялся, огрызался. Стась тоже потолкался со всеми за компанию, пока не вспомнил, что денег-то с собой у него нет. Куртка новая, карманы пустые. Что на вешалке висело, то впопыхах и надел — не до того было.
В кармане штанов нашлись несколько медных монеток, и Стась попросил на кассе зажигалку.
— Паспорт? — устало попросила продавщица.
— Зачем?
— Табак, энергетики и алкоголь строго с восемнадцати, — смерила кассирша Стася взглядом. — Тебе сколько лет?
— Мне не нужно ни сигарет, ни алкоголя, ни энергетиков, — огрызнулся Стась. — Мне зажигалку, пожалуйста!
Очередь сзади нервно напирала, Тётка на кассе зависла на пару секунд, но потом пожала плечами и продала ему дешёвую жёлтую зажигалку.

На улице уже было темно. Стась хотел посмотреть, сколько времени, но телефон тоже остался дома. Сигарета была одна, курить при всех было неловко — вдруг ещё накинутся эти деловые, отнимут, — и он нырнул в ближайшую подворотню.

Во дворе было тихо и пусто. Небо над головой совсем почернело, только с одного края отливая серебром. Чужие окна чужих домов светились равнодушно, открывая фрагменты чужой жизни — где-то на подоконнике сидел кот, где-то готовили ужин, где-то ссорились, где-то обнимались.

Стась присел осторожно на лавочку у пустой детской площадки, сунул сигарету в рот, чиркнул зажигалкой, медленно затянулся. Горьким, противным дымом скрутило горло, запершило в груди, рот наполнился мерзкой слюной, закружилась голова. Стась сплюнул, откашлялся, и вдруг тот самый горький комок, из-за которого было нормально не вздохнуть, что цедил из глаз слезы по одной и никак не давал хоть на минуту отвлечься, вдруг рванулся наружу.

И Стась заплакал — от обиды, от разочарования, от боли. Горько, громко, навзрыд.

---

 Отправлено: 27.09.25 18:57. Заголовок: Часть 2 От си..

Часть 2

От сигареты стало только хуже: закружилась голова, язык защипало, подкатила тошнота. Стась кинул тлеющий красным хабарик на землю, но устыдился, подобрал и выбросил в урну.
Чужой двор теснил темными стенами домов, словно выталкивал незнакомого паренька наружу — иди-иди, тебе здесь не рады, — и Стась поплелся топтать кедами чужие улицы.

Планы на будущее, которые ещё пару часов назад, сразу после порки и побега, казались реальными и перспективными, теперь удивляли своей глупостью: добраться на перекладных до дома — до настоящего дома, который остался на тысячи километров к югу, — и там найти работу и зажить своей, взрослой жизнью; пойти к ментам, показать синяки на заднице и подать на отца заявление — пусть узнает, какие у поступков бывают последствия — какая же всё это чушь!

Никуда он не доедет — ни денег не хватит на дорогу, ни смелости. Никуда не пойдет. Никому ничего не расскажет — стыдно о таком говорить, неловко показывать, страшно на родного отца доносить.
Злая, горячая решимость, которая убеждала, что нельзя такое прощать, что нельзя теперь к родителям возвращаться, прошла, а вместо нее затянула свою тоскливую песню обида — жалобно, на одной ноте, будто побитая собака скулит.

— Я побитая собака и есть, — сказал вслух Стась.
— Что? — удивился какой-то мужик, ждавший с ним рядом на перекрестке зелёного.
— Ничего, — тряхнул Стась головой.
— Ты не заблудился, мальчик? — пристал тот. — Время-то не детское!
— Вы, дядя, идите-ка своей дорогой, куда шли! Без вас справлюсь.

В родном городе в ответ на такое тут же вспыхнула бы перебранка — дядька бы нашелся, что сказать, Стась придумал бы, что тому ответить, посыпались бы витиеватые ругательства, угрозы и оскорбления — глядишь и поговорили бы, ещё и народ бы подтянулся за компанию, — а этот, местный, только плечами пожал и пошел молча в другую сторону. Что за люди…
Слезы высохли. В новенькой курточке было зябко — вот ещё что никак не укладывалось в голове, как летом может быть так холодно? Шутка это, что ли? Если да, то дурацкая. Ночь здесь приносила не просто долгожданную прохладу, как дома, а самый настоящий собачий дубак, от которого стучали зубы.

Улицы пустели и мрачнели. Стась плелся еле-еле, стараясь не делать широких шагов — задница на резкие движения реагировала болью, тут же напоминала, кто тут главный пострадавший.
Заблудиться и правда было легко, знакомых ориентиров Стась не видел — всё стены вокруг да стены, — но ноги сами вынесли в нужный двор: знакомая помойка под аркой, приметная надпись на стене.
Скучное место: вереница машин, припаркованных плотно, как кильки в банке, детская площадка с пластмассовой горкой, беспощадно жесткие скамейки. Стась устроился, кряхтя, на одной, лицом к дому, прикинул, где там окна их квартиры, и погрузился в невеселые мысли.

По всему выходило, что придется возвращаться. Ночевать без денег, одному, в незнакомом городе было негде. А что ждёт его дома? Скандал? Новая пощечина? Вряд ли отец опять возьмётся за ремень, но кто его знает. Может быть, он с первого раза втянулся, как героиновой наркоман, и что тогда делать?
«Тогда и решу» — понял Стась.
Что толку гадать? Как будет, так и будет. Хорошо бы, конечно, сперва разведать обстановку. Был бы телефон, можно было позвонить, были бы знакомы соседи — можно было спросить у них, как там атмосфера.

Родители ругались часто, но быстро остывали. Мама орала и заламывала руки, отец стучал кулаком по столу, летали по кухне чашки, грохали двери, но обрывалось всё так же резко, как начиналось: поорали, выпустили пар, и уже сидят за столом, чай пьют, обсуждают планы на лето. Никто никогда никого не бил. И вот — на тебе.
Свет горел во всех комнатах, кроме той, что отвели бабушке. Значит, не спят. Очень вдруг захотелось домой, принять душ, лечь спать в своей постели.
Стась вздохнул, собрался с духом и, как бычок на заклание, поплелся к дверям.

Мама в прихожей кинулась к нему так резко, что Стась отшатнулся, но она только обняла и тут же отступила назад. Мама молчала, пока он снимал кеды и куртку, мялась неловко, глядя, как ему неудобно наклоняться, потом тяжело вздохнула:
— Мы с отцом, конечно, дураки.

Стась пожал плечами.
— Конечно, — согласился он, решив не уточнять, в чем именно.
И тут же она снова его обняла, стала целовать — в висок, в щеку, в макушку, в ухо — и всё приговаривала: «Какие же мы дураки, какие идиоты».

Стась выпутался из её рук, глянул в ответ сердито и так и остался стоять в прихожей — что дальше делать и что говорить, он не знал. Мама знала: она взяла его за плечи и повела на кухню.

Как после выстрела ещё долго висит в воздухе запах пороха, так и дома чувствовался след недавней ссоры. Тишина была какая-то наэлектризованная, посуда после ужина была не помыта — мама такого обычно не допускала, вещи были раскиданы, пахло лекарством.
— А папа где? — спросил Стась, запнувшись на слове «папа».
— Так он это… — мама сделала какой-то странный жест рукой и тут же занервничала, — тебя искать убежал.
— Давно?
— Сразу! Ты садись, сынок. Может быть, компотика хочешь?

Стась на предложение усесться на жёсткий стул скривился, и мама снова забеспокоилась:
— Понимаешь, — начала она, дергая на груди халат, — мы ведь хотели, как лучше. Думали, здесь у папы хорошая работа будет. Всё-таки большой город. Да и я могла бы устроиться… Да что мы? У тебя тут тоже другие перспективы совсем! Школы лучше, в институт потом поступать, выбор большой. Сейчас тебе это неинтересно, но время быстро пролетит… Потом, что ты там видел, в захолустье нашем, а? А мы, что видели?

Часы на стене показывали второй час ночи. Мама села за стол, провела ладонью по клеенке и продолжила:
— Ты, конечно, можешь считать нас с папой идиотами, и будешь прав, но судить легко…

Мама снова вскочила и стала ходить по кухне, заламывая руки. В этом было что-то театральное, но Стась видел, она говорит искренне.
— Не всё получается сразу, сынок. Это не кино, это жизнь. Бывает, люди ошибаются. Бывает, по-крупному ошибаются. «Москва не сразу строилась» — так говорят. А упреки, что мы всё там бросили, что тебя увезли, они как помогут? Мы ведь и так стараемся! Нет, я не оправдываюсь, — оправдывалась мама, — мы с отцом, конечно, вспылили, так, конечно, было нельзя… Господи, — мама накрыла дрожащими пальцами рот, — да что же я говорю такое? Стась, миленький!

Она кинулась к нему со слезами и наверняка стала бы опять целовать и обнимать, но тут в прихожей щёлкнул замок, и мама сразу изменилась: взгляд её стал решительным и строгим, пальцы перестали дрожать. Она вышла из кухни, и там, у двери, они с отцом долго о чем-то говорили. Стасю было слышно только слова мамы: «Сам пришел», «Никто, кроме тебя», «С катушек слетел» — ничего было не понятно.

Стась замер на кухне, вжавшись спиной в простенок между окном и холодильником. Бояться отца было непривычно и странно, за тринадцать лет он узнал его достаточно, чтобы не замирать вот так, сливаясь со стеночкой. «Значит, недостаточно» — подсказал внутренний голос.

Стась представил очень четко, как идёт в полицию, всё там рассказывает, как пишет заявление, как в поликлинике показывает свою несчастную, расписанную пунцовыми полосами задницу. Или не в поликлинику? Куда там надо идти? Неважно, он узнает куда. Если отец сейчас что-нибудь сделает, даже если хоть скажет…
Тот вошёл, и по одному только виду сразу стало ясно — не надо никуда идти.

Папа был какой-то осунувшийся и даже постаревший. Бледный, с красными глазами, растрёпанный и очень уставший. Он долго стоял на пороге и бросал на Стася виноватый взгляд. Потом осторожно приблизился на шаг, словно боялся, что сын сбежит. Потом ещё на шаг. Побарабанил пальцами по столу. — Убегать-то зачем было? — спросил он тихо. — Что же я, зверь, что ли? — Зверь! — крикнул Стась.
Отец вздохнул. Кивнул:
— Зверь. Согласен.

Их разделял теперь всего один шаг, и Стась даже не понял, кто кому шагнул навстречу. Отец обнял его очень осторожно, будто стеклянного, и сразу в груди заболело.
— Прости, — еле слышно сказал папа, прижимая его к себе, и тут же повторил: — прости, сынок. Бес меня попутал, честное слово. Простишь?
Его свитер пах сигаретным дымом и солёным морем, тем, родным. Домом, папой, нормальной прежней жизнью. Воспоминания накатили, и Стасю очень захотелось нырнуть туда, в эту прежнюю жизнь, где не было никакого ремня, где никто не ошибался по-крупному, где никого не надо было считать идиотами, где не строилась никакая Москва. Где чайки кричали весело, как торговки на базаре, и прибой шумел мелкой галькой.

Папа как будто понял это и обнял его покрепче.
— Мы не можем вернуться домой? — спросил Стась.
— Конечно, можем. Мы же не крепостные. Тебе здесь совсем плохо?

Стась пожал плечами. Он не знал, что ответить. Час назад казалось, что плохо так, что дальше некуда. Минуту назад было просто плохо. А теперь…
— Нужно найти тут море. Нормальное, без заборов, — буркнул он в родной свитер.
— Найдем! — ответил папа. — Обязательно найдем.

---

 Отправлено: 27.09.25 18:58. Заголовок: Бабушка говорит ..

Бабушка говорит



— Мой первый муж говорил «Лучше перебздеть, чем недобздеть», — объяснила бабушка свою задержку, усаживаясь за стол позже всех. Папа раздраженно звякнул вилкой по тарелке и закатил глаза.

— «Бдеть», бабуль, — поправил Стась, — там бдеть, а не бздеть.

— Нет, он говорил «бздеть». Он вырос рядом с Привозом, он знал, о чем говорил. Стасенька, кушай блинчики, зачем ты такой худой?

Завтраки последнее время проходили тихо, без привычных разговоров, шуток и скандалов. Стась садился подальше от отца, а тот словно бы боялся потянуться к нему первым. Мама тоже тяготилась молчанием, но в доме уже поселилась напряжённая тишина, в которой плавали, как караси в мутном пруду, обрывки родительских разговоров и непонятных намёков.

Бабушка выходила завтракать редко, и теперь Стась порадовался, что все наконец в сборе, как раньше, за одним столом. На завтрак были блинчики и вареные сосиски, кофе и конфеты — и уже это одно внушало оптимизм.

К тому же бабушка мигом оценила обстановку и сходу взяла быка за рога:
— Если вы сами не поговорите за свои проблемы, то кто за них поговорит? — спросила она, обращаясь ко всем сразу.

Как всегда по утрам её одесский акцент был особенно сильным. «Что» она произносила как «Шо», а в конце каждой фразы так задирала интонацию, словно вся её речь состояла из одних только вопросов. — Или вы будете мне рассказывать, что эта гнетущая тишина за столом у нас теперь будет нормально? Когда хоронили моего первого мужа, и то было веселей.

Она отхлебнула кофе из чашки и повернулась к маме:
— Мой брат, твой дядя Яша, был ювелиром от бога. Он работал у самого Вартаняна. Он делал Картье, а в соседнем подвале делали Тиффани. Он делал такое Картье, что люди стояли, раскрывши рты, и боялись дышать! Он зарабатывал хорошие деньги. Мы все на них жили так, что слава богу. А потом он сделал какую-то маленькую монетку и поставил на ней печать «Гознак», совсем как настоящую, и к нему пришли люди из КэГэБэ. Просто поговорить. Но дядя Яша был умным, он учился в институте на инженера, и он понял, что запахло жареным. И знаете, что он сделал?

Никто не знал, и бабушка продолжила:
— Нет, он не стал дома молчать и бросать на всех мрачные взгляды. Он пришел и сказал, что запахло жареным. Мы все покричали, потом подумали, потом опять покричали, а потом мой второй муж, упокой, Господи, его душу, поговорил со своим другом, тот поговорил со своим другом, и дядю Яшу быстренько взяли матросом на греческий корабль, хотя из дяди Яши такой же греческий матрос, как из меня русская балерина. Зато теперь дядя Яша в Салониках делает свое Картье, и дай бог ему здоровья.
— Бабушка положила ладонь на мамину руку, — на свадьбе со своим третьим мужем, твоим отцом, я была вся в Картье, в Тиффани и в Адидасе. Как принцесса Диана.

Стась рассмеялся так, что чуть не грохнулся со стула на пол. — Роза Натановна, к чему этот вечер воспоминаний? — устало спросил папа, — пейте уже свой кофе.

Бабушка тяжело вздохнула и спросила у мамы:
— Лилечка, ты вышла замуж за человека, который не понимает простых намеков, ты уверена, что счастлива в браке? — И как всегда, не дождавшись ответа, продолжила уже в сторону папы, — это я к тому, что семья — это сила. Только нужно делиться проблемами, а не молчать, набрав в рот воды, как ксендз в синагоге. Вы понимаете меня, Владимир Львович?

Папа старательно прожевал сосиску, отпил кофе, вытер губы салфеткой и только потом ответил:
— Воспитание детей, Роза Натановна, занятие непростое. Иногда бывают ошибки, перегибы. Что бы там не случилось между мной и Стасем, мы уже уладили этот вопрос…

— О, я вижу, как вы уладили этот вопрос! — вспыхнула бабушка, — нет, я не полезу в ваши отношения, куда мне! Я в ваших педагогиках ничего не понимаю, я знаю только, что ребенок должен быть здоровый, сытый и счастливый. И что же я вижу?

— Что? — спросил Стась. Ему было ужасно весело, как и каждый раз, когда бабушка брала за столом слово.
— Я вижу, что кое-кто, — бабушка выразительно посмотрела на папу, — возомнил себя таким Макаренко, что мне смешно! Я вижу, что ребенок ходил побитый и со слезами и чудом вернулся домой!
— Не ходил я со слезами, — обиженно уточнил Стась.
— Стасенька, кушай, пожалуйста, свои блинчики, — бросила бабушка и вновь взялась за папу, — Я вижу, что кое-кто сел в этой жизни мимо стула и теперь срывает злость на ребенке. Я вижу, что кое-кто имеет смелость, чтобы бить ребенка ремнем, но не имеет смелость, чтобы признаться, что затащил нас всех в такие проблемы, что дядя Яша со своим КГБ ещё будет смеяться. И не надо на меня смотреть страшными глазами! Я похоронила троих мужей, я знаю всё, что вы можете мне сказать, и всё, что не можете! — Бабушка свирепо тряхнула бигудями, — что у вас там случилось, что мы все теперь сидим с кислыми рожами, как на похоронах, имею я право знать или не имею?

Папа смущенно поерзал на стуле, переглянулся с мамой и тихо ответил, пряча ото всех глаза:
— Платеж по ипотеке оказался почти в два раза выше, чем мы думали. Они так прописали всё в договоре, что было непонятно…

Бабушка многозначительно поцокала языком и сказала:
— Ну, конечно. Вы думали, что всё за эту жизнь знаете. А они умеют так оформить договор, что когда вы даёте им в долг, то еще остаётесь должны.

Мама, которая всё это время стоически не проронила ни звука, мягко коснулась бабушкиного плеча и попросила:
— Давайте не будем скандалить, ситуация и так непростая…
— А кто скандалит? — бабушка театрально хлопала глазами и оборачивалась, — кто? Покажите мне! Владимир Львович решил пустить нашу семью по миру, и кто я такая, чтобы ему возмущаться?

Папа вскочил так проворно, будто его под столом ужалила пчела. — Роза Натановна! — взревел он, — это было наше общее решение. Коллегиальное!
— Что Роза Натановна? Я семьдесят лет Роза Натановна! И не реагируйте вы так бурно. Я только что узнала, что на старости лет пойду работать в короткой юбке на трассу, дайте мне покричать, прежде чем я начну думать.


Думала бабушка минуты две. За это время все успокоились, расселись по местам и доели завтрак. Бабушка покусала губу, потеребила заколку в виде стрекозы на своем халате, вздохнула и сказала неожиданно для всех:
— Нельзя вас в этом винить, Владимир Львович. Вы хотели как лучше. Вы хотели сделать красиво. Конечно, большой город, новая квартира, престижная работа, кто же откажется?

Папа удивлённо захлопал глазами и хотел было что-то ответить, но бабушка продолжила, махнув рукой:
— Все мужчины любят делать красиво, и если их за это ругать, они становятся совсем бесполезны. Мой второй муж умел делать женщине красиво. Ах, скольким женщинам он успел сделать красиво, прежде чем я узнала! Упокой, Господи, его душу… Стасенька! — бабушка повернулась к Стасю, достала из кармана халата смартфон в розовом чехле с блёстками и протянула ему, — поставь мне сюда этот цирлих-манирлих, чтобы я могла позвонить дяде Яше в Салоники.

— Ватсап? — догадался Стась.
— Не надо ругаться, мой драгоценный, просто сделай, как бабушка просит.

Пока Стась копался в ее смартфоне, та снова заговорила, откинувшись на стуле и сложив на животе полные руки.

— Я расскажу вам одну историю, и вы ее послушаете, потому что это правда. Когда мой старший брат, ваш дорогой дядя Миша, — уточнила бабушка, — был в шестом классе, наш папа решил, что тот должен быть отличником, чтобы поступить в медицинский, выучиться на гинеколога и стать человеком. Но из дяди Миши никак не получалось отличника. Папа поворчал и решил, что из хорошистов тоже получаются неплохие гинекологи, но у дяди Миши в шестом классе были другие планы: он не хотел быть ни отличником, ни хорошистом, ни гинекологом — он хотел играть в футбол.
Тогда папа взял свой ремень и с его помощью показал дяде Мише, как сильно он хочет, чтобы тот стал хорошистом, а потом ещё добавил, чтобы показать, как он мечтает о сыне-отличнике. И что вы думаете? Дядя Миша забрал свой мяч и ушел из дома на неделю. Никто не знал, где он — его не было ни в школе, ни у друзей, ни у родственников. Мы облазали все чердаки и подвалы в нашем районе и написали заявление в милицию, обошли соседей, но никто не видел дядю Мишу. За эту неделю наш дорогой папа забыл, как кушать и спать, а когда дядя Миша наконец вернулся — грязный, уставший, без мяча, но со вшами, — папа сказал, что он может быть кем угодно — хоть футболистом, хоть космонавтом, лишь бы был здоров.
Дядя Миша ещё полгодика поиграл в футбол, а потом ему надоело, и он закончил школу без троек, поступил в медицинский и стал гинекологом. Женщины любили его больше, чем Алена Делона, от Большого Фонтана до Пересыпи половина детей родилась ему в руки.

Бабушка встала, взяла у Стася свой телефон, поправила очки и спросила:
— Надеюсь, этот намек все поняли?

Стась с отцом удивлённо переглянулись. Папа пожал плечами, а Стась проворчал:
— Не хочу я быть гинекологом…
— И не будешь, мой золотенький! — бабушка заковала его в крепкие объятья и прижала к своей пышной груди, — гинеколог в нашей семье уже есть. А ты будешь актером, потому что нет на свете ещё одного такого же красивого мальчика, как ты.

Отпустив слегка придушенного Стася, она поглядела в свой смартфон, пробормотала недовольно: «Достали уже со своим спамом» и медленно и торжественно, как умела только бабушка, поплыла из кухни в коридор. На полпути она обернулась и сказала, как бы между прочим:

— Не кисните. Бабушка позвонит дяде Яше, потом дяде Мише, потом своему четвертому мужу, и будет вам ипотека. Чтоб вы все были здоровы!

---

 Отправлено: 27.09.25 19:00. Заголовок: Папа говорит ..

Папа говорит




— Да-а, дела… — грустно протянул папа, вглядываясь поверх очков в листок с промежуточными оценками, будто с десятой попытки надеялся прочесть там совсем другое.

Стась нервно размешивал сахар в чашке, хотя песок давно уже растворился. Разговор предстоял долгий, непростой, так что очень хотелось на что-то отвлечься. На чай, на сушки, на голубей за окном, на собственные тапки — на что угодно, лишь бы с отцом глазами не встречаться.

— А вот это «н/а» — это что значит? — уточнил тот.
— Не аттестован, — хмуро буркнул Стась.
— А почему? Может, ошибка какая-то?

Стась покраснел: — Потому что я не ходил.
— Как не ходил? Куда не ходил? — удивился отец.

Реакция его бежала по синусоиде от «не может быть» до «я не понимаю», то и дело спотыкаясь о робкую надежду: «А они не перепутали?», — но нет, ошибки не было, и папа мрачнел.

— Я на занятия не ходил, — сказал Стась, насыпая в чай седьмую ложку сахара. — Прогуливал.

— Потому что тебя в школе обижают, да? — Папа наморщил лоб, вспоминая новое слово: — Буллят?

Снова посыпались вопросы: кто обижает, почему не сказал, кто придирается, как зовут этих мерзавцев — как будто он сам искал оправдание для Стася, как будто правда в голове никак не укладывалась.

А правда была простой до чертиков: никто его не обижал, никто не буллил, наоборот — друзей Стась завел себе быстро, и друзья оказались хорошие, веселые. Может быть, даже слишком веселые… И погода осенью вдруг стала хорошей — может быть, даже слишком. И новый город Стасю внезапно понравился, и гулять по нему оказалось куда интересней, чем выяснять в душном классе, чему равен «икс» и в чем суть конфликта Печорина с обществом.

— Да, дела… — повторил папа, сдавшись окончательно. Он снял очки, раздраженно звякнул ими о стол и сложил руки на груди.
— И как это в таком случае понимать?
— Пап, — Стась поморщился. — Давай только без этого вот…
— Без чего?
— Ну, без нотаций. И без сцен.

Отец даже растерялся: — А что же тогда остается?

Стась хлебнул из чашки приторную жижу и вздохнул. И правда ничего не оставалось.

В своей комнате он улегся на кровать попой кверху, взглянув смущенно на постер с Харухи Судзумией. И так-то стыдно было штаны перед отцом снимать, а тут еще девчонка эта — подмигивает. Стась ждал, что ремень прилетит сразу, даже вцепился пальцами в подушку, но папа не спешил.

— Ну что ты торопишься, — недовольно буркнул он, усаживаясь рядом. — Будто других методов нет.

Он молчал. Дышал тяжело, как от бега, или как в тот раз, когда спину после рыбалки скрутило.

— Две недели без компьютера. Нет, три! — выдал он наконец. Но потом сам спохватился: — Ах да, точно… Тогда месяц под домашним арестом! Утром в школу, потом сразу домой, за уроки!

— У меня английский по вторникам и четвергам, — напомнил Стась. — По средам — плавание, по пятницам — гитара. А в субботу вообще завал. Да и все говорят, пока солнце, надо больше гулять, для здоровья полезно.

— Вот ведь черт, и правда. Папа опять замолчал. Только в комнате скреблось что-то противно — то ли соседи сверху снова начинали катать по полу чугунный шар, то ли мышь внутри стены ковыряла дырочку, то ли папу грызла совесть.

— Давай уже, — попросил Стась, спуская на заднице штаны. — Делов-то. Рассчитался и свободен!
— О, как заговорил! — возмутился папа. — Тебе-то хорошо — рассчитался и свободен! А мне каково? Думаешь, мне это в радость?

Но он все-таки поднялся. Звякнула пряжка ремня, и толстовка, которую Стась смущенно натягивал пониже, рывком была задрана вверх.
— Ладно уж, — сказал папа. — Старое средство иногда самое верное.

Ремень хлопнул сперва робко, стыдливо — будто извиняясь. Потом посильнее. А потом пошел выколачивать из Стася скулеж и шипение. Не как в прошлый раз, когда отец лупил со всей силы, на нервах, но все равно неприятно. Когда становилось совсем невмоготу, и Стась вскрикивал, папа делал паузу — недолго, а потом опять продолжал.

Стась скулил, ремень бил, папа молчал. У бабушки за стенкой орал телевизор — она смотрела «Давай поженимся». Старое средство оказалось кусачим, задница под ним трепетала и наливалась звенящей болью, которая скручивала внутри тела резиновый шпагат — туже, туже, туже. В конце концов он лопнул и прорвался наружу криком:
— Хва-атит! Я все понял.
— А раньше не понимал? — удивился папа.
— Понимал, — признался Стась. — Но не так. Т

елевизор у бабушки замолчал, и что-то грохнуло. Папа вдел ремень на место и вышел. За дверью тут же послышались нервные разговоры, папа оправдывался: «Не знаю», «Давайте без мелодрам!», «Поговорили», «Роза Натановна, я вас прошу!» — и очень напряженные шорохи.


Стась потрогал задницу ладонями — было горячо. Разлепил сжатые губы, чтобы отдышаться, и тут же само собой вырвалось смешное слово: — С-с-стерлядь…

Хоть зад и пекло, а на круг выходило, что за месяц веселой жизни это было не так уж и много. Терпеть можно. Стась хотел уже подняться, чтобы оглядеть последствия в зеркале, но дверь снова открылась. Папа сел рядом и задышал натужно.

— Стаська? — позвал он и постучал сыну пальцем между лопаток. — Ты теперь опять из дома сбежишь?
— Не сбегу, — вздохнул Стась, натягивая штаны. — Еще чего.
— Больно?
— Мог бы и полегче!
— А смысл тогда?
— Не знаю.

Папа вздохнул. С кухни пахло подгоревшей картошкой. Стась устало ткнулся носом в подушку. Бабушка за стеной уронила шкаф.
— Ты ведь не умрешь? — вдруг спросил папа очень страшным шепотом и положил Стасю руку на макушку.
— Ну, пап!
— Да я так, — смущенно признался тот. — Просто бабушка про Федьку-халамидника напомнила…

Опять помолчали. Папины пальцы неловко щупали Стаськин затылок, будто дыню в магазине. Из коридора сочилась напряженная тишина, такая, что было ясно — скоро буря.

— Ты же видишь, что творится, — сказал папа. — Давай это в последний раз, а? Тебе-то что — рассчитался и свободен. А меня сейчас такое ждет…


4 августа 2025 г.





https://ficbook.net/series/15921

---

 Отправлено: 29.09.25 20:44. Заголовок: Классный рассказ. Ду..

Классный рассказ. Душевно)